Владимир Вишневский: «Поэт не может быть независимым от своей аудитории»
Мало кому из писателей посчастливилось при жизни стать классиком, профессиональному же литератору Владимиру Вишневскому это удалось. Его авторский жанр — одностишья — давно уже является всенародным. Более того, сочиненные им строки даже вошли в нашу повседневную лексику. Это ли не слава, о которой мечтает любой стихотворец? Действительный член Российской академии юмора, лауреат профессиональных премий «Золотой Остап» и «Венец», народный поэт России Владимир Вишневский делится с нами секретами литературного мастерства.
— Владимир, когда вы сочинили первые строки?
— Как ни странно, еще в далеком детстве. Помню, в первом классе написал рассказ, который начинался очень динамично, хотя и по нынешним временам не совсем политкорректно: «Негры гребли лодку…». Мама сохранила мои детские рукописи, и наиболее яркие и смешные цитаты из них я даже вынес на форзац своего «Избранного». Стихами же заболел лет в 14–15. Естественно, они были о том, о чем обычно пишут начинающие поэты: луна, первый снег, камыши… Позволю себе, не теряя самоиронии, привести личный стереотип, отшлифованный в нескольких сотнях интервью: все нормальные советские мальчики в подростковом возрасте увлекались стихосложением, но самые умные и продвинутые вовремя завязывали с этим неприоритетным занятием. Наиболее же простодушные, как я, делали это своей профессией. Поворотным моментом для меня стало знакомство с творчеством Александра Блока — я и по сей день считаю его поэтом всех поэтов. Кроме того, меня «совратили» в хорошем литературном смысле шестидесятники Евгений Евтушенко и Андрей Вознесенский, на апогей славы которых пришлось мое взросление.
— Если мама так бережно отнеслась к вашим детским работам и заметила вашу одаренность, значит, она и сама в этом неплохо разбиралась?
— Да, она была невероятно талантливой женщиной с уникальным чувством юмора. Вот строчка из новогодней открытки, которую она когда-то мне адресовала: «Я полюбила тебя, сынок, с первого взгляда». Это настоящее откровение… А папа (порядочный, интеллигентный человек, что мешало ему многого добиваться в жизни) был очень хорошим инженером-расчетчиком, трудился в оборонке и имел отношение к запуску первого искусственного спутника. Знаете, большая удача, что я появился на свет именно у своих родителей.
— В чем была причина вашего провала при поступлении в литинститут?
— Ну, там-то я просто не прошел творческий конкурс, а провалился, когда сдавал экзамены на литфак педагогического вуза. Дело в том, что по литературе я был отличником, на вступительных отгрохал яркое сочинение, а комиссия хладнокровно подсчитала все лишние и недостающие знаки препинания и вывела результат в два балла. Конечно, семья восприняла это довольно драматично, но на следующий год судьба была ко мне благосклонна, и меня зачислили в тот самый Московский областной пединститут им. Н. К. Крупской. Со мной учились веселые и талантливые ребята. Вообще, студенческая жизнь удалась.
— А что делали целый год в перерыве между вступительными экзаменами?
— Устроился в тот же литинститут техником-разнорабочим, мне даже платили какие-то деньги. А вот свой первый литературный гонорар в газете «Неделя», где были опубликованы мои афоризмы, я так и не получил — было как-то неудобно за ним ехать. Напрасно!..
— Как вы нащупали свой жанр — одностишья?
— В середине 1980-х годов я написал стишок о выходе в свет нового сборника вымышленного поэта Скунсо: там приводилось оглавление книги, где каждая строка была значимой и смешной. Тогда меня осенило: составленные ряды слов — вполне самодостаточные произведения. Одно из них до сих пор цитирую с приветом Пушкину в своих выступлениях: «И долго буду тем любезен я, и этим». В дальнейшем я выяснил, что одностишья (термин, кажется, мой) бывали и у классиков — например, у Карамзина, Брюсова (помните знаменитое «О, закрой свои бледные ноги!..»?). Просто мне удалось популяризировать этот жанр, сделать его достоянием масс.
— В какое время суток у вас обычно рождаются строки?
— В любое. Чаще удается зафиксировать даже не мысли, ситуативно пришедшие на ум, а ощущения, прочувствованные телом и душой, — что-то вроде: «О, как внезапно кончился диван!» Конечно, я это придумал не за письменным столом… Но всегда нужно быть готовым и к профессиональной кабинетной работе литератора (шлифовка и огранка произведений, составление книг), поэтому, если меня не гонят житейские дела, стараюсь утром посидеть и постихотворствовать. Вдохновение очень скоротечно. Можно как-то вызвать творческий подъем, обеспечивающий производственный процесс, однако заставлять себя не надо — ни к чему хорошему это не приведет. Все российские литераторы еще со времен Пушкина и Некрасова занимались рутинной работой. Кстати, сегодня некоторым удается совмещать писательство с журналистикой, например уникальный Дима Быков успевает все — от создания блестящих стихов и эссеистики до качественной прозы.
— Вам не обидно, что ваши одностишья, многие из которых уже давно стали крылатыми фразами, цитируют по радио и телевидению, печатают в прессе без каких-либо авторских отчислений?
— Конечно, это незаконно, но такова российская действительность. Бывали моменты, когда мне приходилось отстаивать авторские права и запрещать исполнять в эфире свои произведения, однако постоянно это контролировать невозможно. Необходим целый штат людей, которые выполняли бы такую работу. Будем считать, что так я плачу за некоторую известность и высокоцитируемость.
— У вас даже есть такое понятие, как «налог с удач»…
— Да, и вот как я это сформулировал. Во-первых, разные неприятности, не причиняющие по-настоящему серьезного вреда, охраняют нас от чего-то непоправимого. Во-вторых, весь мелкий негатив надо воспринимать как плату за счастье заниматься любимым делом, которое еще и приносит деньги, за право самому планировать свою жизнь и быть себе начальником. Так же можно расценивать и перегрузки, волнение перед выступлением…
Теперь второе — по налогам.
В неправедные нас не впрячь.
Я радостно хожу под Богом:
Всегда плачу налог с удач.
— Не боитесь ли вы со временем начать повторяться?
— Такая опасность существует, и избежать ее удается не всегда. Это вполне творческое противоречие — кризис может быть своеобразным накопительным состоянием перед выходом на какой-то новый уровень. Главное — осознавать проблему, а не почивать на лаврах, не испытывать самодовольства, не впадать в эйфорию. Нужно понимать, что ты должен постоянно развиваться, и критически оценивать плоды своего труда. Как я уже говорил, «не надоесть бы ни себе, ни миру».
— Остаться хоть строкой с точки зрения столетия мечтает любой поэт. Почему это так важно для каждого творца?
— Желание оставить после себя то, что впоследствии будут цитировать — нормально для каждого пишущего человека. «Большая честь создать продукт, достойный вашего вниманья» — и, конечно, самоуважения. Думаю, у меня есть строчки, которые будут вспоминать лет 50–60…
— Не происходит ли сегодня раздвоения публики: одним по душе одностишья Владимира Вишневского, другим ближе остроты резидентов «Комеди клаба»?
— Я не считаю, что тут надо акцентировать внимание на полярности юмора и говорить о том, что шутки «Комеди клаба» плохие, — просто таково видение нового поколения. К ребятам я отношусь довольно хорошо, и не потому, что иногда сижу у них на передаче в качестве гостя. Мне действительно нравится многое из того, что они делают, — в этом присутствует какая-то точность, адекватное отражение современности. Там есть и достаточно серьезные вещи, за которыми видна работа целой артели авторов. Несомненно, у меня несколько другой юмор, поэтический, но не это главное…
— Творец — лицо, зависимое от аудитории?
— Конечно. Литератор должен удовлетворить публику в высоком смысле этого слова, он не может быть самодостаточным. Есть люди, которые придерживаются такого мнения: «Я говорю то, что считаю нужным, а уж вы как хотите», — но подобное отношение к слушателям в итоге вряд ли порадует самого творца. Даже если зрители чего-то недопонимают, они чувствует энергетику настоящего, качественно сделанного продукта. Когда артист выходит на сцену, он в любом случае надеется получить одобрение и отклик зала, а не уйти под стук собственных каблуков.
— То есть позиция Нерона, который силой заставлял сограждан приходить на свои выступления, здесь неуместна?
— Это бессмысленно. Конечно, есть хорошие зрители, которых можно приглашать из раза в раз, и они обеспечат тебя соответствующей реакцией, но все равно такой концерт будет неполноценным.
— Однажды вы сравнили публику с женщиной…
— Это не мои слова, а цитата… Публика — что-то вроде барометра, энергетического источника, который подпитывает тебя, несет положительный заряд. Общение со слушателями — неотъемлемая часть моей работы, но я никогда не опускаюсь до уровня «чего изволите?». Да, выходя на сцену, читаю то, что может иметь какой-то успех, но не стараюсь вычислить, что пройдет на ура, а что — нет, просто учитываю конкретный зал. Так, для камерной аудитории выбираю одни произведения, для более широкой — другие.
— Всегда ли необходимо волнение перед выходом на сцену?
— Да. Даже если ты его не испытываешь, надо хотя бы на минуту загнать себя в похожее состояние. Стоит махнуть на это рукой, обязательно в момент выступления допустишь какой-то огрех, например, забудешь строфу. Это сродни религиозному обряду: перед выходом на сцену нужно совершить некий намаз. У всех артистов существуют свои приметы и приемы, но просчитать успех все равно невозможно. К любому делу следует подходить со всей ответственностью, ибо в жизни, говоря своими же стихами, «ничто не прощает к себе несерьезного отношения». Как-то я забыл, что нельзя оставлять в машине что-либо. Небеса долгое время терпели меня, но однажды за пять минут из моего автомобиля вытащили сумку с важными вещами, разбив стекло. С тех пор я стал внимательнее, и теперь в машине на сиденьях — ни-че-го. Вообще, во всем происходящем стоит видеть некий знак, упреждающий намек, надо только научиться их считывать.
— Это правда, что вы сочиняете и анекдоты?
— Специально, наверное, нет. Просто иногда какая-то фраза, зафиксированная мной, перерастает в анекдот. Вот, к примеру, продолжение известной поговорки, апеллирующее к литературе: «Бабушка надвое сказала. «А больше можно?» — переспросил старуху Родион Раскольников».
— А как рождаются «искрометки»?
— Когда ты настроен на вербальное освоение мира, любая донесшаяся из телевизора фраза способна конвертироваться в нечто. Вообще, профессиональные сатирики не любят, когда все вокруг пытаются при них блеснуть остроумием. У меня даже есть такая строка: «А что, нельзя без шуток искрометных?». Поэтому понятие «искрометки» в нашей среде носит достаточно одиозный характер, и относимся мы к нему с большой долей иронии.
— Не кажется ли вам, что сегодня процветают юмористы-ремесленники? Сейчас многие шутят только для того, чтобы заработать…
— Нет, без соответствующего умения это не получится. К тому же у так называемых ремесленников и тексты соответствующие — низкопробные, безвкусные, не вызывающие отклика у публики.
— Когда вас в компании кто-то просит рассказать что-то смешное, вы не отвечаете фразой типа: «Майор, постреляй!»?
— Иногда приходится, но все зависит от ситуации. Бывают компании, в которых чувствуешь себя комфортно — естественно, там можно и процитировать что-то, скажем, в качестве иллюстрации к какой-то мысли. Но все хорошо в пределах разумного.
— Чем для вас являются корпоративные вечеринки, на которых вы иногда выступаете?
— Это обычная публичная деятельность. Иногда на таких мероприятиях завязываются полезные знакомства, но я не ищу их специально — просто так получается. Помимо заработка подобные торжества дают мне некий энергетический заряд, возможность выпустить пар и сказать что-то во весь голос, так что я отношусь к ним без предубеждения и стеснения. Я не согласен с теми, кто считает, что люди соглашаются на корпоративы только ради денег. У нас не так много шоуменов, которые могут вести церемонии на высоком уровне. На это способен даже не каждый артист, поскольку одно дело играть ведущего, а другое — являться им. Хотя тут у каждого своя практика…
— С чем связано то, что вы долго не хотели работать на компьютере?
— Наверное, с моей непродвинутостью и ленью. Сейчас я, наоборот, не могу представить свою деятельность без компьютера. Даже от участия в проекте «Последний герой» отказался в первую очередь потому, что мне предстояло в течение многих дней жить без техники. Я понял, что так кардинально менять свою жизнь не готов.
— Ваша мастерская находится в центре Москвы. Не лучше ли было разместить творческую лабораторию в более спокойном месте, поближе к природе?
— Центр меня подпитывает, я люблю столицу. Я не очень дачный человек, хотя мне нравится бывать за городом. Не так важно, где находится мастерская, главное — чтобы у тебя была пусть небольшая, но обустроенная территория, где можно спокойно писать.
— Каков сегодня распорядок вашего дня?
— Все зависит от того, где я нахожусь: в Москве, на отдыхе, в поездке… Например, недавно у меня проходила съемка, которая начиналась в девять утра, и к этому времени я уже был полностью готов к работе. Это очень дисциплинирует и даже приносит некоторое удовольствие. Из-за контраста с моей индивидуалистской деятельностью я испытываю особый драйв, когда работаю в команде. Помню, когда на протяжении трех лет делал программу «Парк юмора», то два раза в месяц приезжал в студию. Были репетиции, смена костюмов, личин… Мы целый день делали подводки к передаче, и когда режиссер кричал «Снято!» — это тоже было особым кайфом. Словом, в разнообразии есть огромный плюс. Когда ты снимаешься в каком-либо фильме, не являясь при этом профессиональным артистом (хотя я и принят в Гильдию актеров кино), то получаешь от данного процесса удовольствие. Ты видишь зависимость молодых артистов от воли режиссера и думаешь: какое счастье, что для тебя это только приключение и тебе всегда есть куда вернуться — за свой письменный стол…
Фото из личного архива В. П. Вишневского
Виталий КАРЮКОВ, 30.03.2009