Татьяна Назаренко: «Я по-настоящему свободный художник: делаю что хочу и когда хочу»
Королевой Союза художников и советской богемы, поп-звездой российской арт‑сцены и светской львицей — как только не называют журналисты художницу Татьяну Назаренко! В одном они правы: сегодня Татьяна — самая знаменитая в России женщина, пишущая картины. Она имеет едва ли не все официальные регалии, существующие в искусстве: Государственную премию и статус действительного члена Президиума Российской академии художеств, звание профессора живописи и титул заслуженного художника России. При этом Татьяна совершенно лишена пафоса и объясняет свои достижения… счастливыми случайностями.
«Конечно, я успешный человек, — призналась мне художница при встрече. — Меня не выгоняли из Союза художников, я не выбрасывалась из окна… Но моя биография — цепь случайностей, как счастливых, так и не очень. Я и художником-то стала случайно. Конечно, склонность к рисованию у меня была: как и все маленькие девочки, я изображала на бумаге принцесс, цветы и кареты. На этом бы все художество и закончилось, если бы моего папу-военного не отправили на Дальний Восток. Тащить с собой малолетнего ребенка родители не захотели, и на семейном совете меня решили отдать в художественную школу при Академии художеств (МСХШ)».
— Постойте, что значит «решили отдать»? Эта школа — единственная в Москве, куда принимают самых одаренных ребят. Чтобы в нее попасть, нужно сдать серьезный экзамен, и даже дети художников поступают туда не с первого раза…
— Самое смешное, что ни я, ни родители не догадывались обо всех этих сложностях. Я даже не знала, что существуют разные краски: акварель, гуашь, масло. И только перед экзаменом услышала, что нужно нарисовать какой-то натюрморт. Как ни странно, но поступила я с лету. Правда, первое время училась на тройку с минусом. Но затем подтянулась и уже к окончанию школы была рекомендована в Суриковский институт, который впоследствии и окончила.
— Выходит, профессия художника вас не разочаровала?
— Учащиеся МСХШ были на нее обречены. А как иначе? Мы по шесть часов в день занимались только живописью и рисунком, и никакие другие науки уже не лезли в голову. Так что мне ничего не оставалось, как окончить институт и, поскольку своей мастерской у меня не было, поступить в мастерские Академии художеств.
— Это что-то вроде курсов повышения квалификации?
— Да, своего рода аспирантура, но для художников. Именно там я создала свою первую известную картину «Казнь народовольцев», которая сегодня висит в Третьяковской галерее. Судьба этого полотна подтверждает версию о том, что мне везет. Когда в 1969 году я только начинала работать над «Казнью», народовольцы были не в чести. В Историческом музее висел один крохотный рисунок казненных революционеров. Буквально за три года, что я писала картину, народовольцев признали героями. В музее им посвятили большую экспозицию, а мне дали премию «Московского комсомольца» и наградили поездкой за границу. Сегодня эти персонажи опять стали непопулярными.
— Умение «попасть» в нужное время — уже половина успеха. Кстати, Третьяковка вам много заплатила?
— Ни копейки. Галерея уже давно ничего не покупает. Все картины принимаются в дар. Более того, поскольку я училась, картина находилась в собственности академии и мне не принадлежала. Вообще, в те годы художники не зарабатывали продажей картин. Мы, как простые рабочие, трудились на комбинатах (правда, художественных), где писали по заказу государства, и получали обозначенные в договорах суммы. Тематика была либо политической (например, «Владимир Ильич, выступающий на казахском съезде партии»), либо сказочной. Лично я предпочитала второе и рисовала для детских садиков Емелю на печи или Ивана-царевича на Сером Волке. Сделанное на заказ мы пренебрежительно называли халтурой. Плоды настоящего творчества, картины, в которых мы выражали себя, можно было увидеть на выставках.
— Сейчас кажется невероятным, что в советское время детские сады оформляли картинами высокопрофессиональных художников…
— Да, советская власть живопись покупала. На выставках специальная комиссия отбирала понравившиеся работы и заключала с их авторами договоры. Естественно, конкуренция была большой, и те мастера, которых «не оценили», испытывали неприязнь к «счастливчикам». Так что после продажи «Народовольцев» мне пришлось несладко: коллеги разговаривали со мной сквозь зубы, на вернисажи меня не приглашали, а если про меня в таком контексте и вспоминали, то картины до зрителя так и не доходили. Помню, в 1975 году мне все-таки предложили выставиться с небольшой группой художников. Чиновники из управления культуры посчитали, что я, будучи лауреатом комсомола, придам экспозиции правильный политический настрой, но, когда увидели мои картины, едва не упали. Вначале хотели снять все, но ограничились четырьмя работами. В те годы полотна «браковали» очень часто. Бывало, вечером развесишь, а наутро приходишь — твоего детища нет. Собственно, после таких «съемов» художники и становились диссидентами. Я же пойти против власти не могла: моего дедушку расстреляли, и строгая, навсегда напуганная бабушка не позволяла мне даже думать о каких-либо выступлениях против властей.
— Что же опасного углядели в ваших картинах? Пресловутую антисоветчину?
— Так называемый формализм. В годы моей юности вершиной творчества считались передвижники и их ученики — Репин, Суриков… Нужно было писать, как они, иначе окажешься под запретом. Моя живопись была далека от принятых канонов. Самой скандальной оказалась работа «Пугачев», которую каждый раз снимали с выставок. Тринадцать лет картина провисела у меня в мастерской «под арестом». Сейчас она находится в частной коллекции.
— Когда границы открылись, ваши картины начали выставляться за рубежом?
— Не сразу. Помню, в начале 80‑х меня пригласили в Германию. К тому времени все мои коллеги свободно ездили за границу, но, когда я уже собирала чемоданы, мне объявили, что я остаюсь: и так, мол, слишком много общаюсь с иностранцами. Я начала наводить справки и обнаружила, что сделалась невыездной как минимум на 20 лет. Меня засекретили, как какого-нибудь физика-ядерщика. Только в 1986 году я смогла попасть в Западный Берлин.
— А как на вас впервые вышли иностранцы?
— В 1980 году к нам в страну приехал известнейший в мире коллекционер — шоколадный король Людвиг. На Смоленской в те годы открыли «Иностранный салон», куда приводили иностранцев, желающих познакомиться с живописью СССР. Людвигу понравились мои картины, и он приобрел около десяти холстов. Но по-настоящему я стала известна на Западе в 1988 году после легендарного аукциона «Сотби», который проходил в Москве в Хаммеровском центре. Наибольший интерес у иностранцев вызывали ранее запрещенные художники-авангардисты, а мы, «официально признанные» мастера, были не в чести. Так что мою картину купили практически за те же деньги, за которые выставили. Но после этого на десять моих лучших работ государство наложило вето. Они стали «народным достоянием», и я не могла их ни продать, ни показать за границей.
— Это круто!..
— Что же здесь крутого? Представьте: приходят покупатели, предлагают десять, двадцать, тридцать тысяч долларов, а ты вынужден отказать. Но тут наступил 1990‑й. Страна развалилась, «народное достояние» перестало кого бы то ни было интересовать, и я смогла спокойно продать свои картины.
— Неужели не было жалко? Все-таки государство признало, что вы написали шедевры.
— Конечно, было очень жалко. Я всегда тяжело расстаюсь со своей живописью. А в последнее время вообще не приглашаю к себе покупателей. Зачем? Они приходят и говорят: «Нам бы картин пятьдесят, можно и больше», — «Да вы что! — восклицаю я. — Не знаю, решусь ли и одну-то работу продать».
— Признаться, мне давно хочется спросить, не мешает ли семья вашей самореализации. Есть расхожее мнение, что женщины-художницы несчастны в личной жизни, что у них нет времени на детей…
— Судите сами. Свою самую большую картину «Казнь народовольцев» я писала перед тем, как родить первого сына. До сих пор странно вспоминать, как я сижу с пузом на высоченной лестнице и выкрашиваю какой-нибудь крючочек… Перед аукционом «Сотби» у меня родился второй ребенок. А когда я его кормила грудью, то делала сразу три выставки — в Одессе, Киеве и Львове. Оставляла ребенка и мчалась в музей, чтобы развесить картины или провести вернисаж, а потом неслась обратно — кормить малыша. Сейчас я сама не понимаю, как умудрялась все успевать.
— Может, у вас была няня или помощница по дому?
— Никогда и никого у меня не было. Все я делала сама. Правда, был муж, еще заботливый в те годы… А сейчас дети выросли, но я помимо живописи преподаю в Суриковском художественном институте и как член Российской академии художеств посещаю обязательные заседания президиума. На это уходит уйма времени, но мне его не жалко. Я очень много чего люблю: и спорт, и светские мероприятия, и развлечения. Не только живопись! Обожаю необычно одеваться. А еще петь и танцевать. Например, на открытии моих выставок поют цыгане, а я танцую.
— Ваша жизнь — мечта любого человека, который берет кисть в руки. Выставки, журналисты, покупатели… Что, на ваш взгляд, привлекает к вам людей?
— Думаю, сегодня основную роль играет мое имя. Ведь многие из моих работ вообще не предназначены для продажи. Например, фотографии или выпиленные из фанеры и раскрашенные людские фигуры. Нищие, бомжи, инвалиды, старушки, спекулянты — вся эта публика московских подземных переходов была показана на выставке «Переходы». На Западе эти картины вызвали настоящий шок.
— Где вы находили своих героев?
— Искать не надо было: в 1996‑м все эти люди ходили бок о бок с нами. Кстати, после моей выставки бомжи из подземных переходов исчезли. Не думаю, чтоб их как-то благоустроили. Наверное, просто разогнали…
— С годами вы избавились от экстремизма?
— Ничуть. Вскоре я предложила проект с памятниками. Идея была такая: вместо нелюбимых народом героев поставить любимых. На Лубянке вместо Дзержинского — памятник Киркорову, Лужкова с лопатой поставить на фоне храма Христа Спасителя, Беллу Ахмадулину — напротив Пушкина, Аллу Пугачеву в короткой малиновой юбчонке от Юдашкина — в Кузьминках, откуда певица родом, охранника с автоматами и молодого человека на роликах — в районе Поклонной горы, двух девушек-проституток — на Тверской, а инвалида войны в инвалидной коляске — на фоне военного министерства…
— Чем вы занимаетесь сегодня?
— Готовлюсь к новой большой выставке. Она пройдет в ноябре в Питере в Русском музее.
— Кстати, что для вас определяет успех выставки? Большинство художников считают, что если картины купили — мероприятие прошло успешно, не купили — значит провал…
— Для меня деньги не являются определяющим фактором успеха. Я и так имею все, что нужно: мастерскую, квартиру в центре, дом в деревне, машину. И все это куплено на средства от продажи моих картин. Но я понимаю заботу о деньгах: сегодня художнику намного сложнее пробиться, чем раньше. Многие мои очень талантливые ученики работают исключительно на заказ. А коммерческая живопись затягивает. Раз, другой написал портретик — и все: как только человек превращается в коммерсанта, он перестает быть художником. Сегодня оставаться свободным невероятно сложно. Мне, например, владелец одной галереи предлагал писать городские пейзажи, утверждал, что сможет их выгодно продавать. Но я свихнусь, если пойду у него на поводу. Трудиться, чтобы удовлетворять какого-то карьериста и поддерживать свой имидж, я не желаю. Сейчас я делаю что хочу и как хочу. Я по-настоящему свободный художник, и это самое главное.
— У вас двое детей. Они тоже стали художниками?
— Нет, дети не пошли по моим стопам. Наверное, они видели, как много я тружусь, и это их не привлекло.
Фото из личного архива Татьяны Назаренко
Дарья МОЛОСТНОВА, 30.10.2006