Шамиль Тарпищев: «Я никогда никому не завидовал»
В детстве Шамиль Тарпищев, как и многие его сверстники, обожал художественный фильм «Чапаев» и очень гордился своим отцом, который в молодости служил в кавалерии и был великолепным наездником, на полном галопе поднимавшим с земли платок на показательных выступлениях по джигитовке. Неизвестно, мечтал ли юный Тарпищев, подобно целому поколению мальчишек, стать красным командиром. Но, как признавался впоследствии сам Шамиль Анвярович, он хотел быть… журналистом, потому что всегда спорил, отстаивая собственное мнение. Но волею судеб стал теннисистом. И никогда не боялся доказывать свою правоту судьям. «Было дело, часто «выступал», за что меня порой подвергали дисквалификации», — вспоминает президент Федерации тенниса России. Вообще, у Тарпищева столько званий, должностей и достижений, что говорить о нем даже в третьем лице без добавления чего-нибудь соответствующего его положению как-то язык не поворачивается. Член Совета при Президенте РФ по физкультуре и спорту, председатель совета директоров Кубка Кремля, мастер спорта СССР, заслуженный тренер России и СССР, член Международного олимпийского комитета и даже академик Международной академии информатизации… Но главное то, что Шамиль Анвярович — гениальный тренер, воспитавший целую плеяду чемпионов России, СССР, Европы и ряда престижнейших мировых теннисных турниров.
— Шамиль Анвярович, вы уже более тридцати двух лет тренируете наших спортсменов…
— Да, я действительно пришел на тренерскую работу в сборную СССР, когда мне исполнилось всего двадцать пять, в то время как практически все теннисисты в ней были старше меня самого: Метревели, Лихачев, Какулия, другие заслуженные спортсмены… Только Коротков и Волков оказались сверстниками. Получилось, что я, тренер, младше игроков. Более того, младше всей нашей сборной, которую я готовил к Кубку Дэвиса.
— Наверное, вы рано пришли на теннисный корт, если добились в дальнейшем таких результатов?
— В теннис я начал играть с восьми лет. Но еще до этого занимался русским хоккеем, так как хорошо катался на коньках, был маленьким и вертким. И, конечно же, футболом — его я любил беззаветно. В юности даже стоял перед выбором — теннисистом мне стать или футболистом. Лет с шестнадцати играл подставным за команды двух заводов — «Кулон» и «Знамя труда», на котором работал мой отец. Прилично, между прочим, зарабатывал, так как за каждую победу платили по десять рублей. Правда, в день, когда на поле должны были встретиться обе эти команды, в которых я был записан под разными фамилиями, мне срочно пришлось «заболеть». В другой раз, когда по итогам сезона я оказался лучшим бомбардиром, к моему отцу, пенсионеру, в цех (за который я играл) пришли из профкома вручать кубок. Можете себе представить эту картину!
— Именно тогда вы и стали зарабатывать первые деньги?
— Свои первые карманные деньги мы собирали по весне.
— Это же не урожай, который собирают по осени…
— Нет, конечно. Будучи еще пацанами, мы с моим другом Сергеем Жидковым (который, собственно, и привел меня на теннисный корт) весной надевали сапоги и шли на растаявший каток стадиона Юных Пионеров искать мелочь, которая выпала зимой из карманов катающихся по льду на коньках. Обычно наш улов составлял около двух-трех рублей. Так мы обзаводились карманными деньгами, а заодно возвращали определенную сумму местной газировщице, у которой пили в долг воду.
— Успешным в любом деле, темболее в спорте, может быть только человек с твердым характером…
— Вы знаете, подростком я прошел хорошую школу выживания в уличной среде. В то время мальчишки с Башиловки дрались с пацанами с Ленинградки, Ленинградка ходила против Хорошевки, Хорошевка в свою очередь дралась с Башиловкой и т. д. Маленьким я участвовал в этих сражениях нечасто, но иногда доставалось и мне. К слову, в то время (шестидесятые годы) место на Хорошевке, где сейчас расположена редакция издательского дома «Деловой мир», считалось чуть ли не окраиной Москвы, там вовсю пели соловьи. Считалось, что моя 698-я школа, а также 163-я (рядом с ней), в которых училось много спортсменов, — это островки цивилизации, а кругом в районе живет одна шпана.
— И все же в то время вы успели по-настоящему полюбить спорт?
— Да, причем играл так, что струны на моей ракетке лопались чуть ли не каждый день — настолько сильно я крутил мячи. Один раз, занимаясь в паре с Толей Волковым, порвал аж три комплекта. Тренер, увидев такое, подошел и сказал: «Да, теперь я верю, что ты не продаешь струны на сторону». Кстати, сами тренеры со своей сторублевой зарплатой делали деньги на всем: на ракетках, на форме, на тех же струнах, которые стоили четыре рубля пятьдесят девять копеек, потому как изготовлялись из натуральных бычьих жил. Стадион Юных Пионеров вообще был тогда центром нашей жизни. Когда мы сбегали с уроков, приходили только туда и играли в футбол — с таким азартом, что ни учителя, ни даже завуч не могли уговорить нас вернуться в школу. Мы не могли остановиться, потому что сражались на счет — какие уж тут занятия.
— В армии тоже спортом занимались?
— После института меня спецприказом призвали служить в ЦСКА, хотя я должен был идти в десантные войска. Так получилось, что перед самой отправкой в часть меня попросили сыграть с маршалом СССР Гречко, который после матча приказал мне назавтра явиться лично к нему. В общем, я попал служить с ЦСКА и сейчас уже дослужился до полковника МВД РФ.
— Министр обороны любил играть в теннис?
— Да, и теннисистом для своего возраста был приличным. Однажды Коротков, который играл со мной (маршал участвовал только в парных состязаниях), попал Гречко прямо в живот. И пока тот приходил в себя, на корт быстро выскочили два офицера и мигом скрутили спортсмена. Правда, утащить никуда не успели, так как, отдышавшись, Андрей Антонович вдруг рявкнул: «Отставить! Вы что, не понимаете — это же игра!» После того курьеза те же адъютанты сопровождали министра уже в штатском, рассудив, видимо, что офицеры в форме, выкручивающие руки теннисисту, со стороны выглядят слишком уж зловеще. Кстати, перед самым призывом на службу я даже был «железнодорожником», хоть и недолго.
— Когда это вы успели?
— В 1970 году в Брюсселе проходил чемпионат мира среди теннисистов-железнодорожников. Приехала в Бельгию и наша команда «представителей Министерства путей сообщения»: Юра Хохлов, Саша Коляскин, я и тренер — Михаил Новиков.
— Но это же профессиональные теннисисты. При чем же здесь МПС?
— Тем не менее все было именно так. Меня, например, представили как работника Главного железнодорожного управления.
— И чем же закончилась ваша железнодорожная эпопея?
— Я выиграл все матчи и стал абсолютным чемпионом мира среди теннисистов-железнодорожников.
— Почему же при постоянных победах вы не стали продолжать карьеру успешного игрока, такого, как ваши коллеги по спорту и воспитанники, а выбрали нелегкий тренерский хлеб?
— За два последних года, проведенных в теннисе в качестве игрока, я действительно выиграл кроме всего прочего три турнира сильнейших теннисистов СССР, были и другие призовые места. Кроме того, в свое время очень здорово сыграл на Открытом первенстве Италии, да так, что сразу стал (по результатам только одного турнира!) 126-м в мировой теннисной элите. Однако постоянно играть за рубежом у меня не было шанса: после этого меня не выпускали ни на один рейтинговый турнир. То, что со мной делали, я вообще считаю уникальным вариантом. Я всегда был антиподом теннисного руководства: оно «глушило» меня всю жизнь, поэтому интересных предложений с той стороны ждать не приходилось. Как-то начальник международного управления Спорткомитета Дмитрий Ионович Прохоров, который мне очень помогал в жизни и которого я действительно уважал, в откровенной беседе со мной спокойно заметил: «А кто тебе даст играть?» После его слов я и решил закончить свою спортивную карьеру в двадцать пять лет. Но ушел я с пьедестала в самый успешный свой год, при лучших результатах. Меня впоследствии много раз спрашивали, как же мне удалось так долго оставаться старшим тренером сборной страны. И я всегда отвечал: «Да потому что в СССР теннис был никому не нужен!»
— Не нужен? Но ведь это престижнейший, элитный, аристократический, наконец, вид спорта?
— И в самом деле теннис и шахматы держались в системе Спорт-комитета как бы особняком: оба считались элитными видами спорта. С той только разницей, что шахматы олицетворяли престиж интеллектуальной мысли страны, а теннис ничего не олицетворял. И отношение руководства Спорткомитета было соответствующим. Теннисистов никогда не баловали ни квартирами, ни машинами. Мы прорывались исключительно своими силами. И никому никакого дела до нас не было, так как наш вид спорта был не олимпийским. Но дело даже не в материальных благах. Помню, однажды после турнира в Гамбурге все сборные спокойно сели на самолет и полетели на следующие соревнования — в Мюнхен, но только не мы, советские спортсмены. Нам было не положено по денежному лимиту. Пошли на поезд, а мест нет. Но мы ребята ушлые: дали проводнику бутылку русской водки — и он открыл нам купе для инвалидов. Чиновники никогда даже не вдавались ни в подробности, ни тем более в тонкости «элитного» вида спорта: «Да ну вас с вашим теннисом!» Приведу один лишь пример, демонстрирующий уровень компетентности представителей Госкомспорта СССР. На совещании Марату Грамову как-то сказали, что в числе необходимых атрибутов на базе в Новогорске обязательно должен быть шведский стол, так как питание у всех спортсменов разное. Грамов обратился к ответственному за олимпийские базы: «У нас есть шведский стол?» «Купим», — не задумываясь, ответил чиновник, понимая: каков вопрос, таким должен быть и ответ.
— Но ведь при этом сотни чиновников от спорта жили припеваючи, для них не существовало никаких лимитов. Что же вам помогало пережить все трудности и не послать такую работу подальше?
— Многие глупости и несправедливости я сумел перенести потому, что у меня полностью отсутствует такая черта характера, как зависть. Кроме того, я всегда был выше личных пристрастий.
— Да, нелегок тренерский хлеб… Кто же в те времена шел на эту каторжную работу?
— Я всегда считал, что и тогда, и сейчас тренером не обязательно может быть лишь человек, фанатично преданный спорту. Он не должен рассматривать свою работу как самовыражение через ученика. Наоборот, растворяясь в спортсмене и вкладывая в него свои знания и опыт, наставник обязан считаться с его «я». А ведь чем ученик талантливее, тем это «я» сильнее. Надо подвести спортсмена к тому, будто ценные мысли возникают у него самого, а учитель их только подхватывает и развивает. Тогда и получается то взаимное доверие, когда ученик «застрелится», но сделает то, что от него требуется. В спорте всегда так: побеждает спортсмен, а проигрывает тренер. Вот и получается, что тренер трудится с утра и до вечера без выходных. Лишь в этом случае появляется ощущение того, что ты чувствуешь игроков, и своих, и чужих, читаешь их мысли и понимаешь игру, угадываешь все ходы — все предвидишь и кожей чувствуешь результат. Только тогда ты и можешь называться настоящим тренером — от Бога.
Фото — из архива Шамиля ТАРПИЩЕВА
Ира ЖУКОВА и Виталий КАРЮКОВ специально для журнала «Работа & Зарплата», 15.05.2006